Матвей
Вместо предисловия
О своем коте могу рассказывать часами. Вспоминая его, невольно начинаю верить в переселение душ и прочую изотерику. Он был прекрасным собеседником, умел внимательно слушать и, при необходимости, когда от него ожидали ответа, выражать свое мнение. Иногда это был молчаливый взлет бровей, иногда фырканье, зевание, мяу, различной длительности и тональности, или просто ленивое потягивание и променад к миске с водой. Дескать – «не заморачивайся, пустое все это». Причем делал он все это всегда вовремя. И еще он был неисправимым оптимистом. Зимой или в слякоть, выходя по своим кошачьим делам, предварительно проверял, что за каждой дверью тоже, что и за всеми остальными, а у меня их в доме четыре, плюс окна и его персональный лаз. Тот, кто читал «Дверь в лето», меня поймет. Ибо мне приходилось открывать каждую дверь по очереди, и только после того, как инспекция была закончена – Матвей преспокойно уходил через собственную. И хорошо еще, что он не требовал открывать окна, а просто убеждался, что в каждом окне показывают ненастье.
Немного слов о самом Матвее. Огненно-рыжый, с симметричными темными полосками на боках и спине. На мордочке отчетливая буква «М». Светлые, почти белые, перчатки на лапах и такого же цвета длинный ровный галстук. Шерсть чуть длиннее средней, но очень плотная. Длиннющие усы и густые брови. Глаза желтые с глубоким оранжевым отливом. Особая гордость Матвея – хвост. Когда он его распушал, то создавалось впечатление, что от Матвея отпочковывается его двойник. Чистюля редкостный. Придя с променада, усаживался в сенях и вылизывался до тех пор, пока перепоночки на лапах не начинали блестеть. А после дождя процедура умывания могла закончится так поздно, что было уже рано.
Наше знакомство началось с того, что он потерялся. В начале лета я обнаружил под крыльцом три крошечных мяукающих комочка. Прошло около недели и два комочка исчезли, а этот остался. Он лежал тихо и спокойно, и у меня не было никакого повода для волнения – кошка просто перетаскивала детенышей, и за этим должна была скоро вернуться. Но на следующий день он был еще там и жалобно пищал. Я не знаю, что случилось с его мамой, надеюсь что его просто забыли, но вечером его голодный плач начал меня беспокоить. Особо желания брать котейку не было, но и погибнуть ему я позволить не мог. Так эта наглая рыжая морда и оказалась у меня. Котенок был еще слепой и его приходилось кормить из пипетки.
Когда комок шерсти подрос и уже вполне самостоятельно начал путаться под ногами, я решил дать ему имя. Долго перебирал как эту животинку назвать. В приоритете были: Рыжик, Морда, Тигра, Вахмурка, Пушок, Мурзик и Филиппок. В мучительных поисках выбора тикали минуты, а виновник моих терзаний преспокойно лежал у меня на коленях, блаженно раскинув лапы и умиленно закрыв глаза. Подумаешь, имя. Ему и без него было совершенно вольготно. Как я додумался спросить у него самого – понятия не имею, но на мой вопрос: «Образина милая, как твоя фамилия» — образина разлепила один глаз и коротко ответила, «Ма». «А ты ничего не путаешь? Может быть Му?». Ответом мне было молчание и его первый укоризненный взгляд. Я почесал его за ушком, погладил брюшко и шею. «Эх, морда, какое же имя тебе выбрать?» И тут же снова услышал короткое «Ма». Минут 10 я перебирал различные слова на «ма», пока случайно не произнес Матвей. Кот открыл оба глаза и одобрительно повторил — «Ма». Вот так он и стал Матвеем.
Зверюга оказалась очень смышленым. Свое первое восхождение по моей штанине он совершил, как только начал уверенно перебирать лапами. Его, видите ли привлек запах рыбы и он не смог себе отказать в удовольствии немного полюбопытствоват
Вообще, место под солнцем он начинал завоевывать сразу, как только до этого места добирался. И ему было абсолютно наплевать, что оно еще совсем недавно принадлежало кому-то другому. Будучи маленьким и не имея рядом мамы-грелки, он ничтоже сумняшеся превратил в грелку прекрасные шерстяные носки. Ревностно охранял их от посягательств посторонних, а иногда даже прятал. Чуть позже, убедившись, что носки не панацея, а пуховое одеяло еще и очень мягкое – преспокойно перебрался в кровать. Наша борьба проходила с попеременным успехом. Кот прекрасно осознавал, что я ему ничего плохого не сделаю, а стало быть попыток у него в запасе великое множество. Однако и я проявлял завидное упрямство.
Про носки я уже рассказал. Потом ушло одно из кожаных кресел, ибо рыжее недоразумение почему-то решило, что именно это кресло самое чудесное место для обустройства своего НП. Ну, а потом и моя шея превратилась в его паланкин. За это место была страшная битва продолжавшаяся примерно полгода, пока не был достигнут консенсус. Он — не позволяет себе залезать на столы, я – разрешаю ему лицезреть окружающий мир с высоты моей шеи, при условии: никогда не забираться по мне. При его весе к концу года в три килограмма, это было очень больно. Этот договор, ни я, ни он не нарушили до самого конца, превратив в целый ритуал. Он никогда не запрыгивал мне на шею, предварительно не предупредив меня об этом. Если он находился выше ее, и при этом имел желание путешествовать с комфортом, то аккуратно касался меня лапой и снисходил на свое ложе только после того, как я опускал голову. Если был ниже, то подходил и приветственно поднимал правую лапу. Всегда именно правую, я опускался к нему, вытягивал руку и он торжественным маршем поднимался в свое «кресло». Но прежде чем улечься, он всегда благодарил меня, потеревшись о щеку. Пока он был маленьким, то легко умещался на одном плече, а с возрастом с той же легкостью свешивался по обе стороны шеи.
Единственный представитель рода человеческого, перед которым Матвей благоговел – был мой батя. Его главенство Матвей признал единожды и бесповоротно. Он спокойно и добровольно уступал ему место в «своем» кресле, позволял себя гладить в любое время и даже совершать святотатство – говорить, что можно делать, а что нельзя. Я же был для него что-то вроде старшего брата, с которым очень замечательно проводить время, устраивать охоту или просто перевернуть дом вверх дном. Матушку он ценил как кормилицу, а остальных женщин считал недоразумением, проявляя завидный шовинизм.
Охотиться Матвей любил и делал это с, присущим всем кошачьим, изяществом. Его первым охотничьим трофеем оказался моток пряжи, который я, от чего-то, считал своим будущим белоснежным шарфом. Операция по его захвату планировалась несколько дней, и была проведена с хирургической точностью и змеиной молниеносностью. То, что при этом упала ваза, оборвалась штора, разбилась, подкошенная смертоносным рыжим ветром, стеклянная кукла-игрушка можно считать мелочью, при условии, что операция была проведена в 2 часа ночи.
Кот-путешественн
Вы уже получили маленькое представление о чудовище, цвета спелого апельсина, наделенное шармом наглости и неотразимостью нахальства. К 5-ти годам оно обладало харизмой в 6 килограмм боевого веса и круче себя считало только солнце и моего батю. Так что, обнаружив его в кабине своего грузовика, я не удивился, а просто попросил наглеца покинуть сию обитель, дабы не превращать себя в похитителя рыжих. Но тот вежливо отказался, преспокойно свернувшись калачиком на пассажирском кресле. У меня тогда был старенький, часто болеющий «МАН», не предназначенный для длительных перегонов. Поэтому о будущем состоянии кота я не переживал, но зверюга нуждалась в хорошем уроке. Решив проучить зазнайку, я предупредил домашних, что котэ выходить не желает, и мне придется уходить с ним, получил матушкино благословение и спокойно отправился в путь.
Через пару часов я остановился справить природную надобность. Сошел на землю через свою дверь и естественно ее закрыл. Тут слышу, стучит кто-то. Глаза подымаю, а этот крендель стоит во весь свой рост в окне и лапой наяривает по стеклу пассажирской двери. И ведь знает, что когтями громче стучится. Пришлось «барину» открывать. Матвей совершенно спокойно спрыгнул на землю, обнюхал колеса, пометил их, с невозмутимой рожей подошел ко мне и поднял правую лапу. Дескать, «ну, и что стоим? кого ждем?». Потом залез мне на шею и после открытия «своей» двери проследовал в кабину. Вот так у нас и повелось, я останавливался, открывал ему дверь, мы справляли надобности и я работал ему лифтом и швейцаром. Забегая вперед, скажу, что за все время наших поездок он ни разу не сходил «мимо» или «не вовремя».
Следующим откровением явилась необходимость его кормить. Дома, Матвей лопал все, что сумел выклянчить, почти все, что давала ему матушка и совершенно избирательно то, что давали все остальные. От чего он наотрез отказался – от любого сухого корма. Если возникали таковые попытки, то в негодовании он раскидывал харч по полу и уходил гордо подняв хвост, чтобы через какое-то время вернуться с мышом в зубах и схомячить его на виду у всех. Но в машине-то особо не запануешь. Однако, к моему вящему удовольствию, на предложение пообедать кошачьими консервами он радостно согласился. Чтобы поить зверя в ближайшем зоо-ларьке была приобретена миска с поилкой. Кот не высказал вообще никакого неудовольствия.
Что он окончательно прижился, я убедился на первом же посту ДПС, сотрудник которого имел неосторожность меня остановить. Все шло как обычно, и на привычный жест его жезла, я привычно припарковался. Несколько минут старлей вглядывался в бумаги, делая вид, что что-то в них понимает. Потом сверил номера, несколько раз обошел машину и… и протянул руку, чтобы открыть кабину.
Тахографов тогда еще не было, а изо всей «контрабанды» – только самодельный дубовый «самоучитель». Но как только его рука легла на ручку двери, как очень отчетливо завелся странный мотор. Старлей неуверенно отдернул руку от двери, «мотор» заглох. Снова поднес руку и снова очень странное и утробно-дробное «м-м-м-м-м-м-м». Убрал – стихло. Поднес – включилось. Тут уже опешил и я.
– Что у Вас там? – немного нервно спросил сотрудник ДПС.
– Это, наверное, мой кот, – догадался я.
– Так уж и кот? – не поверил старлей и дверь начала открываться.
То, что случилось далее, по сию пору вызывает у меня улыбку. Утробно-дробное урчание превратилось в тихий грохот, а потом в дикий визг. На водительском кресле лежал дикий «апельсин» диаметром больше полуметра метра, с бешенными, почти в пятак глазами и истошно выл. Старлея откинуло метра на два. И глаза его приобрели почти такое же безумное выражение, как и у «апельсина»
– Э-э-э-т-то кот? – ошарашено пролепетал он.
– Кот, – еле сдерживая рыдания, констатировал я.
– А какой породы?
– Не поверишь, старлей, до этого момента думал, что дворовой, но теперь вижу, что сторожевой.
– …, – выругался старлей, глядя, как тихо сдувается рыжее чудовище, превращаясь в полнее симпатичное животное, – предупреждать надо.
– Извини, уважаемый, не знал я, что он так на форму реагирует…
– Тьфу! Да ну, Вас, с вашим зверьем. Собак-то, понятно, побаиваемся, но чтоб котов бояться? Я чуть Богу душу не отдал…
– Не обижайся, старлей. Не знал я. Он первый раз со мной в рейсе…
– Ладно, езжай… Ну, надо же, сторожевой кот…, – и его немного рассерженное ворчание затихло.
И тогда я понял, что кот у меня «прописался», ибо так ревностно он мог охранять только свое!
Продолжение ту би…